Образ la femme fatale в эпоху модерна

Во второй половине XIX века культура переживает радикальные сдвиги: индустриализация меняет структуру города и повседневности, массовая культура формирует новые модели потребления, а старые социальные роли подвергаются переоценке. На этом фоне возникает модерн (в данном исследовании рассматриваются рамки 1875–1925 гг.) — стиль, который стремился преодолеть академические нормы и создать новый визуальный язык.

Получает новую интерпретацию тип роковой женщины — la femme fatale. Это фигура, где эротическое сочетается с мотивом угрозы. Ее ранние проявления связаны с поиском новых визуальных форм для выражения тревог эпохи: кризиса религиозных устоев, женской эмансипации, страха перед изменчивостью морали. Образ удобен как исследовательский инструмент, потому что позволяет наблюдать логику трансформации по медиумам.

Соответственно, материал для исследования отбирается по принципу рассмотрения и сравнения различных видов искусства. В каждом блоке мы рассмотрим, как визуальные признаки la femme fatale меняются при переходе из одного носителя в другой. География исследования ограничена Европой и США, где искусство было институционально развито и ориентировано на массовую аудиторию.

В эпоху модерна архетип роковой женщины проходит путь от фигуры подлинной моральной и экзистенциальной угрозы к кинематографическому типу «женщины-вамп», где опасность сохраняется лишь как визуальный стиль.

Коммерциализация искусства, переход образа в плакат, прикладные медиа и кино переводят опасность из смысловой категории в эстетическую. Угроза перестает быть содержанием и превращается в продаваемый красивый образ, обезвреженный массовой культурой.

Сюжет Саломеи живет в европейской культуре задолго до эпохи модерна: библейский мотив девицы, потребовавшей головы Иоанна Крестителя, проходит через различные реминисценции до XIX века. Саломея всегда была провокационным персонажем (выделяется на фоне других людей цветом и композицией), но этот мотив изображался по-разному.

Например, героиня могла быть облачена в золото, напоминая святую, или в воздушные одежды, которые помогали отразить движения в танце.

В конце столетия сюжет Саломеи получает новую интерпретацию — он становится не только предметом повествования, но и отражением страхов, фантазий эпохи. Широкое распространение и закрепление черт героини стало возможно благодаря театру.

Параллельно в Европе появляется тренд на возвышенную, опасную женщину, соединение религиозного, эстетического и эротического. Это проявилось сразу в нескольких направлениях, в том числе и в распространении фото актрис.

Сара Бернар — муза множества деятелей искусства того времени. Она оказалась в центре этого тренда, повлияла на его формирование. Когда она вышла на сцену в «Гисмонде», публике был представлен новый тип женщины: статная, неподвижная, сияющая, с подчеркнутой белизной кожи.

Одновременно смиренная и властная, она сочетала в себе благородство и непостижимость.

В конце XIX века произошел культурный взрыв — пьеса Оскара Уайльда «Саломея» (написана 1891 г.) сделала библейский сюжет сенсацией. Произведение религиозной амбивалентностью подтолкнуло художников к соединению сакрального и человеческого. Когда спустя несколько лет фигура Саломеи начинает активно входить в театральное и музыкальное пространство Европы, она вписывается в уже существующую концепцию: зритель воспринимает образ через манеру, которая была выработана именно Бернар.

Предпосылки образа роковой женщины можно отследить в сочетании запретного влечения и загадочности, отстраненности. Страх и смерть, связанные с фигурой Саломеи, притягивали благодаря яркости и красоте костюмов актрис.

Такое влечение было обосновано культурной повесткой эпохи: тревога по поводу перемен в морали и религиозных устоях сделало образ опасной женщины символом общественных страхов: «хаос, тьма, смерть, все, что лежит за пределами безопасного, известного и нормального» [1, стр. 3].

Сара Бернар и Саломея закладывают визуальные основы архетипа, но его массовое распространение начинается с плакатов и рекламы. Альфонс Муха, работавший с Бернар, демонстрирует это изменение: в его литографии «Саломея», которая с первого взгляда напоминает икону, религиозный подтекст растворяется в орнаментах.

Фигура, напоминающая святую, одновременно запечатлена в движении, обнаженное тело прикрыто полупрозрачными тканями, а драгоценности теряют символическую нагрузку, становясь частью декора.

Саломея здесь не персонаж частной трагедии, а образ, открытый для интерпретации.

В работах творцов можно отследить приемы, которые адаптированы из сценической адаптации Соломеи, Гисмонды и других героинь для привлечения внимания. Плакаты, приведенные в исследовании, в большинстве являются афишами кабаре, что подкрепляет мысль об устойчивом тренде на роковой образ.

Черные платья и шляпы его героинь создают резкие силуэты на ярких фонах, а позы (наклоны головы, изгибы рук и подъемы ног) привлекают внимание. Женскую фигуру сопровождает пышные, яркие наряды, она — персонаж зрелища, выставлена на показ. Мотив власти выражается в ее публичности, во взглядах со стороны публики.

Коммерциализация довершает трансформацию. Нагота в плакате перестает быть интимной разоблаченностью и становится коммерческим символом. В рекламе абсента Леонетто Каппьелло женщина в белом платье с бокалом в руке — уже не столько угроза, сколько обещание удовольствия. Ее полуобнаженная грудь работает как визуальная приманка, как и танец Лои Фуллер у Жюля Шере, где развевающиеся ткани заменяют сексуальность намеком. Из образа уходит вызов, для тиражируемости роковая женщины становится более «плоской» — сохраняются только некоторые черты образа.

Роковая женщина становится функциональным элементом продажи: ее опасность сведена к эстетике контраста светлой кожи и темного фона, а движение лишено религиозного или морального подтекста.